Об одном мотиве в повести И.Шмелева "Неупиваемая чаша"

«Неупиваемая Чаша» – повесть о духовной радости, о преодолении греха светом. Внешний, социальный мотив русского крепостного таланта – в духе «Левши» и «Тупейного художника» Н.С. Лескова – переплетается здесь с гораздо более глубоким мотивом радости.

ВНИМАНИЕ! Работа на этой странице представлена для Вашего ознакомления в текстовом (сокращенном) виде. Для того, чтобы получить полностью оформленную работу в формате Word, со всеми сносками, таблицами, рисунками (вместо pic), графиками, приложениями, списком литературы и т.д., необходимо скачать работу.

Об одном мотиве в повести И.Шмелева "Неупиваемая
чаша"

Мельник В. И., Мельник Т.В.


"Да
радость Моя в вас пребудет и радость ваша  
будет совершенна" (Ин. 15. 11).


"Неупиваемая
Чаша" – повесть о духовной радости, о преодолении греха светом.  Внешний, социальный мотив русского
крепостного таланта – в духе "Левши" и "Тупейного
художника" Н.С. Лескова – переплетается 
здесь с гораздо более глубоким мотивом радости, с которым связана уже
духовная проблематика произведения.


Мотив
радости звучит с самого начала повести. Портрет Анастасии Ляпуновой, при всей
горечи и затаившемся страдании, радостен: "На тонком бледном лице большие
голубые глаза в радостном блеске …". В склепе ее медальон, и здесь мы
снова видим  "те же радостно
плещущие глаза". Многое в повести Шмелева увидено глазами  главного героя, художника Ильи, а потому
главный  источник  этой радости – Анастасия. Ее образ - на
перекрестье всех основных  мотивов
повествования.


Ко
времени написания повести И.Шмелев – уже человек веры, поэтому часто
повторяющееся в повести слово "радость" имеет не обычный, но духовный
смысл. Радость просыпается при соприкосновении с духовными предметами. Так, в
начале IV главы сказано: "Радостно трудился в монастыре Илья. Еще больше
полюбил благолепную тишину, тихий говор и святые на стенах лики. Почуял
сердцем, что может быть в жизни радость. "Мне и труда нету, одна
радость".


Понятие
"радости" в святоотеческой литературе – одно из коренных, поэтому оно
играет многими смыслами. Восходит оно к образу-символу "радуги",
"радоницы". Радуга, как известно, дана была Богом человечеству после
потопа в обетование того, что потопа на земле больше не будет (1). Радуга –
связь человека с Богом, мост между Небом и землей.


Слова
"почуял сердцем, что может быть в жизни радость"  не носят ни бытового, ни только лишь
психологического смысла. Ведь связь между Небом и землей, между иконой и
портретом служит смысловой основой повести. Радость в Православии – понятие
многогранное. Святые Отцы Церкви пишут о радости "здравия души" и
внутреннего согласия с Богом, о радости "сокрушения" о своих грехах и
умиления, о радости, которую испытывает человек, когда чувствует, что
становится вместилищем Божества. Глубоко рассматривает этот предмет, например,
св. Симеон Новый Богослов, который в четвертом Слове  пишет о том, что только  для радости воскресения, "радости
неизглаголанной… рождаются и умирают люди" (2).  Святитель Тихон Задонский говорит о связи
"радости и любви" :"Радость без любви не бывает, и где любовь
там и радость" (3). Об иной радости говорит св. Блаженный Августин и т.д.
О какой же радости прежде всего пишет Шмелев?


В
сущности, перед Шмелевым во время написания повести стоит вопрос о святости
обычного человека, человека не без греха. Поэтому  радость в повести практически  тождественна святости. Автор задумывается
над  главной темой Нового Завета – темой
спасения человека через его освящение, которое стало возможным после прихода
Иисуса Христа. В этом смысле "Неупиваемая Чаша" - повесть, в которой
плещется через край духовное личное настроение Шмелева, ставшее для него
откровением. Это настроение не  аскезы и
покаянного труда, а первооткрытия, что Иисус Христос дарует нам спасение. От
этого радость как основной мотив и всепроникающая эмоция повести.


Шмелев
задается тем же вопросом, каким задавался и его современник – выдающийся
русский православный мыслитель ХХ века 
профессор Н.Е..Пестов, который в своем капитальном труде
"Современная практика православного 
благочестия" пишет: "В настоящее время под словом
"святые" подразумевают обычно только прославленных и канонизированных
Церковью святых… Между тем не то понималось под словом "святые" в
первой Апостольской церкви. Апостол Павел вообще всех членов Церквей  Христовых называл "святыми"…"
(4). В самом деле,  в своем Послании к
Филиппийцам апостол пишет: "…Всем святым во Христе Иисусе, находящимся в
Филиппах, с епископами и диаконами: благодать вам и мир от Бога Отца нашего и
Господа Иисуса Христа" (Фил. 1, 1-2).  
Послание заключается словами: "Приветствуют вас все святые, а
наипаче из кесарева дома" (Фил. 4, 22).


Радость
у Ильи всегда появляется при соприкосновении со святостью. Шмелев настойчиво
подчеркивает это, чтобы затем показать эту радость при написании портрета
Анастасии, так или иначе возводимой героем в "святые". Смысловые поля
повести определены сопоставлением и в последующем – уравнением иконы и
портрета, живого человека и канонического святого.


Радость
уже в  IV главе связывается
непосредственно с главным предметом изображения: со святыми. И.Шмелев соединяет
представления о рае земном и небесном в изображении молитвы в утреннем саду,
молитвы со слезами радости на глазах ("Так хорошо было"). Не случайно
по окончании молитвы впервые услыхал Илья голос Ангела и увидел "белое
видение" и "будто во весь сад глаза". Образ таких глаз  импрессионистичен, подчеркнуто нереалистичен.
Более того, он не духовен, а душевен. Эти глаза во весь сад и эта радость –
пройдут через всю повесть. И слова:"Илья весь тот день ходил как во сне и
боялся и радовался, что было ему видение… С этого утра положил Илья на сердце
свом – служить Богу".


Здесь
возникает вопрос о каноне и отклонении от канона, о духовном откровении и
возможной прелести. "Видение" - как его истолковать? Ясно, что Илья –
избран и отмечен как художник. Но – кем? Монашки говорят, "подбирая
бледные губы":  "Благодать
Божия на нем". А если нет? – ведь весь духовный путь Ильи Шаронова – не
канонический.  Все созидаемые им иконы
отличаются тем, что в ликах святых 
узнаются лица реальных, окружающих его людей.


Так,
св. Арефия Печерского он пишет с ликом своего учителя – иконописца Арефия.
Змея, побиваемого Георгием-Победоносцем, 
- с ликом старого развратника-барина. Св. мученика Терентия написал он с
ликом  своего отца Терентия.  В св. преп. Марии Египетской  узнается Зойка-цыганка, а в храмовой
росписи  Страшного Суда – "и маляр
Терешка, и Спиридоша-повар, и утонувший в 
выгребной яме  Архиша-плотник, и
крикливая Любка, и глупенькая Сафо-Сонька, и живописный мастер Арефий… многое
множество".  Великомученица
Анастасия удивительно схожа с барыней Анастасией, в которую влюблен Илья.


Святость
в изображении Шмелева очень доступна каждому. Очевидно сам писатель в это время
размышлял о природе святости, о том, что спасутся и значит станут святыми у
Бога не только те, кто привычно глядит на нас с иконы, а многие-многие
"простые" люди. Подобные рассуждения отсылают нас к книге епископа
Варнавы (Беляева), вернее к ее названию – "Искусство святости". Мало
искушенный еще в духовной жизни Шмелев , очевидно,  ищет пути органичного соединения  церковных канонов и святоотеческих
представлений о человеческой жизни и путях спасения с  художественно-литературными представлениями о
человеке.


Многие
герои повести запечатлены в иконе, сам же Илья как бы воплощается в храме
св.  Ильи–Пророка. Тема человека-Храма,
тема строительства Храма  внутри своей
души самим человеком – встречается не только в "Неупиваемой чаше", но
и , например, в "Рваном барине",- повести, в которой социальная
тема  органично сплавлена с романтической
и духовной.  Весьма важно, что Анастасию
влюбленный Илья пишет и в обычном, "земном" портрете, который
поражает посетителей Ляпуновки необычайностью лица, и в "небесной"
иконе, с нимбом вокруг головы.  Хотя в
повести прямо не говорится о том, что 
лик Богородицы писался с лица Анастасии (очевино, Шмелев знал  подобный же факт из биографии Рафаэля),
-  можно заключить об этом с достаточной
степенью уверенности, т.к.  художник во
время работы над портретом видит как бы два образа: один недосягаемый,
"небесный" лик Пресвятой Девы, а другой – любимой земной женщины. При
этом Илья дает явно акцентированную в повести "сверхустановку" для
себя: "Напишу тебя, не бывшая никогда! И будешь!" (гл.XV).


Описывая
то, как  Илья пишет портрет любимой
женщины,  автор постоянно употребляет
глагол "пить": "Теперь он пил неустанно из ее  менявшихся глаз", "в сладострастной
истоме пил Илья  ее любовь по ночам –
бесплотную, и приходил к ней, не смея взглянуть на чистую". Хотя  автор акцентирует страсть Ильи, он в то же
время ясно показывает, что доминирует у Ильи не земная страсть, а платоническое
чувство, озарившее светом и радостью всю жизнь. Илья как бы обоготворяет
предмет своей страсти. Он пьет из "Неупиваемой чаши". Конечно, Шмелев
не мог не иметь в виду известных Евангельских слов: "Пийте из нея вси… Сия
есть кровь Нового Завета…"  Автор
попытался изобразить  путь человека к
Богу через  возведение высоко
очистительной   любви к земной
женщине  до степени небесной любви к
Пресвятой Богородице: "Две их было: в черном платье, с ее лицом и радостно
плещущими глазами, трепетная и желанная, - и другая, которая умереть не
может" (гл. XVI).  В подобном
замысле чувствуется опыт западноевропейского средневековья – с культом  Дамы. С точки же зрения собственно церковной
– герой повести  оказывается неканоничен,
дает большое место воображению и самостоятельным трактовкам.


Вышедшие
из души Ильи образы, связанные в ней навсегда вместе, в реальности, однако,
живут совершенно различной жизнью. Если портрету удивляются праздные
посетители, заинтригованные легендой о романтической   любви крепостного художника к страдающей
от  домашнего гнета барыне,  то 
икона  отделилась от судьбы и
жизни своего создателя и живет сама, чудотворя и источая  людям благодеяния: "Радостно и маняще
взирает на всех" (гл. XVIII). Не случайно приводит автор слова акафиста:
"Радуйся, Чаше Неупиваемая!"


Радость
будит в повести еще один ассоциативный ряд, в данном случае  мотив радости 
связан с вопросом  о
"византийско-строгом" и "рублевски-радостном" в
иконописании. Будучи в Италии, Илья 
ощутил "новую землю и новое небо", "давшуюся нежданно
волю". Он почувствовал себя 
свободным человеком, а не барской собственностью: "Радостным,
несказанным раскинулся перед ним мир Божий… все было новое". Илья не
отвернулся от чужого и незнакомого: его радует и церковный орган, и
"неслыханный перезвон колоколов", и "белые гробницы".
Католический пласт культуры вошел в его жизнь мирно, хотя и не заменил, да и не
мог заменить, родного. "Камни старые полюбил Илья (несомненная реминисценция
из Ф.Достоевского, говорившего о "старых камнях Европы" – В.М.), и
приросли они к его молодому сердцу". Обобщающая значительность ,
стилистическая строгость фразы показывает, что автор имеет в виду не только
Илью, а молодой национальный дух России – здесь явное указание  на Ф.Достоевского с его "всемирной
отзывчивостью" русского сердца.


Теперь
учителями Ильи становятся "радостные" в церковной живописи
западноевропейские художники  эпохи
Возрождения: Леонардо и Микеланджело, Тициан и Рубенс, Рафаэль и Тинторенто.
Они-то прежде всех и названы "старыми камнями".  Но рядом 
- спасающий его дрезденский рисовальщик Иван Михайлов, возвращающий его
мысли к родному народу. Сам И.Шмелев постоянно возвращается к контрасту России
и Европы: с одной стороны Илья отмечает, что "все радостное и светлое было
в теплом краю, грубого слова .., окрика не услыхал он за эти три года. Ни одной
слезы не видал… Песен веселых много послушал он…", а с другой –
"сумрачные лица… лохматые головы". Из Италии привез Илья новую манеру
письма: "По-новому, Илья, пишешь. Красиво, а строгости-то нету".  Очень важен ответ Ильи Капелюге: "Старое
было строгое. Р а д о в а т ь  хочу вас,
вот и пишу веселых".


Однако
от возрожденческой по духу живописи  у
Ильи "не было полной радости.  Знал
сокровенно он: нет живого огня, что сладостно опаляет и возносит душу"
(гл. X).


Рублевское,
радостное входит в Илью с  глазами
Ангела, которые он вновь видит на одно мгновенье.  Потом приходит искушение. Пишет Илья
"Неупиваемую Чашу" как святой лик Анастасии.  Но в то же время он борется со своей грешной
земной страстью к чужой жене. В этой борьбе он изнемогает, но побеждает. Это
явная параллель, данная Шмелевым к известному требованию длительного и упорного
поста, духовного подвига, необходимого иконописцу, когда он приступает к работе
над иконой.  Победа над собой, над своим
грехом, над блудной страстью была истинной и полной. Вот почему икона,
написанная Ильей, чудотворит.


Но
характерна та важная поправка, которую делает Шмелев: образ Христа дописывает
на иконе инок,  который придает  к а н о н и ч е с к и й    вид талантливой работе Ильи. Шмелев
подчеркнул роль Церкви в жизни художника, и тем снял все противоречия,
наметившиеся в повести. 


Все
примиряет в "Неупиваемой чаше" 
архиерей, который допускает судьбу и творчество Ильи Шаронова как один
из путей Божиих. Может быть, вспоминал при этом писатель то необычное
монашеское благословение, которое дал ему на "писательство"
преподобный  Варнава.


Из
Церковной практики, а возможно, и из каких-либо конкретных источников, Шмелев
уяснил мысль о святости или, вернее, возможности святости обычного грешника,
которому не закрыт вход в Царствие Небесное при определенных условиях. Вся
повесть проникнута радостью этого личного духовного откровения.  Эту мысль автор  развивает в "Неупиваемой чаше",
герои которой становятся предметом иконописания Ильи.


Общий  духовно-душевный и даже эмоциональный настрой
повести  таков, что мотив покаяния как
необходимого условия  радости спасения не
акцентирован, несмотря на то, что Святые Отцы как раз подчеркивают прежде всего
необходимость для человека покаяния и слез, из которых уже и рождается
впоследствии, после годов труда и пота, 
радость приобщения к Господу.  Напротив,
радость плещется у Шмелева через край "Чаши". Под "Чашей"
же следует воспринимать прежде всего таинство Евхаристии (5).  Итак, повесть проникнута духом и настроением
не покаяния, а Евхаристии. Оттого в ней и соединяются в центральном образе –
иконы "Неупиваемая Чаша" – сразу 
все главные для Ильи Шаронова и для самого Шмелева образы: Спасителя как
виновника спасения, Чаши-Евхаристии как орудия спасения (спасение через
Приобщение к Святым Христовым Тайнам), наконец, 
Божией Матери, которая для Ильи (и для Шмелева как писателя-творца) сливается
с образом любимой женщины. Образ иконы "Неупиваемая Чаша"   лично важен для Шмелева как найденный им
способ веры и спасения.


Образ
радости в повести многопланов. В ней есть и истинная глубина и, порою,
отраженный, более поверхностный, свет. 
Главный, доминирующий смысл этого мотива в "Неупиваемой чаше"
– радость познания Бога, жизни для Него, радость преодоления земного во имя
вечного,  радость видения в земном –
отсвета Небесного, в живом портрете – отсвета 
Вседарящей Радости: "Радуйся, Чаше Неупиваемая!"     

Список литературы

1)
Полный Православный богословский энциклопедический словарь. Изд. П.П.Сойкина.
Т. 2. С. 1947.


2)
Преп. Симеон Новый Богослов. Творения. 
Свято-Троицкая Сергиева Лавра. Т. 1. С. 52.


3)
Творения иже во святых Отца нашего Тихона Задонского. Изд. 5-е. Т. Ш. М., 1889.
С.  390.


4)
Пестов Н.Е. Современная практика Православного благочестия. Т. 2. СПб., 2002.
С. 466.   


5)
cм.:  Мельник В.И., Мельник Т.В.
"Неупиваемая Чаша" И.Шмелева 
// И.С.Шмелев и литературный процесс накануне ХХ1 века.      Симферополь. 1998. С. 28-31.



Скачиваний: 1
Просмотров: 0
Скачать реферат Заказать реферат